| "Главная".
|
Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь;
оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на
критики. Но обыкновенно читателям дела нет до нравственной цели и до
журнальных нападок, и потому они не читают предисловий. А жаль, что это так,
особенно у нас. Наша публика так еще молода и простодушна, что не понимает
басни, если в конце ее на находит нравоучения. Она не угадывает шутки, не
чувствует иронии; она просто дурно воспитана. Она еще не знает, что в
порядочном обществе и в порядочной книге явная брань не может иметь места;
что современная образованность изобрела орудие более острое, почти невидимое
и тем не менее смертельное, которое, под одеждою лести, наносит неотразимый
и верный удар. Наша публика похожа на провинциала, который, подслушав
разговор двух дипломатов, принадлежащих к враждебным дворам, остался бы
уверен, что каждый из них обманывает свое правительство в пользу взаимной
нежнейшей дружбы.
Эта книга испытала на себе еще недавно несчастную доверчивость
некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов. Иные ужасно
обиделись, и не шутя, что им ставят в пример такого безнравственного
человека, как Герой Нашего Времени; другие же очень тонко замечали, что
сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых... Старая и
жалкая шутка! Но, видно, Русь так уж сотворена, что все в ней обновляется,
кроме подобных нелепостей. Самая волшебная из волшебных сказок у нас едва ли
избегнет упрека в покушении на оскорбление личности!
Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно, портрет, но не
одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего
поколения, в полном их развитии. Вы мне опять скажете, что человек не может
быть так дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования
всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете в
действительность Печорина? Если вы любовались вымыслами гораздо более
ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как вымысел, не находит
у вас пощады? Уж не оттого ли, что в нем больше правды, нежели бы вы того
желали?..
Вы скажете, что нравственность от этого не выигрывает? Извините.
Довольно людей кормили сластями; у них от этого испортился желудок: нужны
горькие лекарства, едкие истины. Но не думайте, однако, после этого, чтоб
автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем
людских пороков. Боже его избави от такого невежества! Ему просто было
весело рисовать современного человека, каким он его понимает, и к его и
вашему несчастью, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь указана,
а как ее излечить - это уж бог знает!
Часть первая
I
БЭЛА
Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла из
одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми записками
о Грузии. Большая часть из них, к счастию для вас, потеряна, а чемодан с
остальными вещами, к счастью для меня, остался цел.
Уж солнце начинало прятаться за снеговой хребет, когда я въехал в
Койшаурскую долину. Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадей, чтоб успеть
до ночи взобраться на Койшаурскую гору, и во все горло распевал песни.
Славное место эта долина! Со всех сторон горы неприступные, красноватые
скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар, желтые обрывы,
исчерченные промоинами, а там высоко-высоко золотая бахрома снегов, а внизу
Арагва, обнявшись с другой безыменной речкой, шумно вырывающейся из черного,
полного мглою ущелья, тянется серебряною нитью и сверкает, как змея своею
чешуею.
Подъехав к подошве Койшаурской горы, мы остановились возле духана. Тут
толпилось шумно десятка два грузин и горцев; поблизости караван верблюдов
остановился для ночлега. Я должен был нанять быков, чтоб втащить мою тележку
на эту проклятую гору, потому что была уже осень и гололедица, - а эта гора
имеет около двух верст длины.
Нечего делать, я нанял шесть быков и нескольких осетин. Один из них
взвалил себе на плечи мой чемодан, другие стали помогать быкам почти одним
криком.
За моею тележкою четверка быков тащила другую как ни в чем не бывало,
несмотря на то, что она была доверху накладена. Это обстоятельство меня
удивило. За нею шел ее хозяин, покуривая из маленькой кабардинской трубочки,
обделанной в серебро. На нем был офицерский сюртук без эполет и черкесская
мохнатая шапка. Он казался лет пятидесяти; смуглый цвет лица его показывал,
что оно давно знакомо с закавказским солнцем, и преждевременно поседевшие
усы не соответствовали его твердой походке и бодрому виду. Я подошел к нему
и поклонился: он молча отвечал мне на поклон и пустил огромный клуб дыма.
- Мы с вами попутчики, кажется?
Он молча опять поклонился.
- Вы, верно, едете в Ставрополь?
- Так-с точно... с казенными вещами.
- Скажите, пожалуйста, отчего это вашу тяжелую тележку четыре быка
тащат шутя, а мою, пустую, шесть скотов едва подвигают с помощью этих
осетин?
Он лукаво улыбнулся и значительно взглянул на меня.
- Вы, верно, недавно на Кавказе?
- С год, - отвечал я.
Он улыбнулся вторично.
- А что ж?
- Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что
кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите
хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки все ни с места...
Ужасные плуты! А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с проезжающих...
Избаловали мошенников! Увидите, они еще с вас возьмут на водку. Уж я их
знаю, меня не проведут!
- А вы давно здесь служите?
- Да, я уж здесь служил при Алексее Петровиче1, - отвечал он,
приосанившись. - Когда он приехал на Линию, я был подпоручиком, - прибавил
он, - и при нем получил два чина за дела против горцев.
- А теперь вы?..
- Теперь считаюсь в третьем линейном батальоне. А вы, смею спросить?..
Я сказал ему.
Разговор этим кончился и мы продолжали молча идти друг подле друга. На
вершине горы нашли мы снег. Солнце закатилось, и ночь последовала за днем
без промежутка, как это обыкновенно бывает на юге; но благодаря отливу
снегов мы легко могли различать дорогу, которая все еще шла в гору, хотя уже
не так круто. Я велел положить чемодан свой в тележку, заменить быков
лошадьми и в последний раз оглянулся на долину; но густой туман, нахлынувший
волнами из ущелий, покрывал ее совершенно, ни единый звук не долетал уже
оттуда до нашего слуха. Осетины шумно обступили меня и требовали на водку;
но штабс-капитан так грозно на них прикрикнул, что они вмиг разбежались.
- Ведь этакий народ! - сказал он, - и хлеба по-русски назвать не умеет,
а выучил: "Офицер, дай на водку!" Уж татары по мне лучше: те хоть
непьющие...
До станции оставалось еще с версту. Кругом было тихо, так тихо, что по
жужжанию комара можно было следить за его полетом. Налево чернело глубокое
ущелье; за ним и впереди нас темно-синие вершины гор, изрытые морщинами,
покрытые слоями снега, рисовались на бледном небосклоне, еще сохранявшем
последний отблеск зари. На темном небе начинали мелькать звезды, и странно,
мне показалось, что оно гораздо выше, чем у нас на севере. По обеим сторонам
дороги торчали голые, черные камни; кой-где из-под снега выглядывали
кустарники, но ни один сухой листок не шевелился, и весело было слышать
среди этого мертвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное
побрякиванье русского колокольчика.
- Завтра будет славная погода! - сказал я. Штабс-капитан не отвечал ни
слова и указал мне пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо против нас.
- Что ж это? - спросил я.
- Гуд-гора.
- Ну так что ж?
- Посмотрите, как курится.
И в самом деле, Гуд-гора курилась; по бо
|